СОЛО ДЛЯ ДУШИ ДИРИЖЕРА

В этот жаркий летний вечер собравшиеся в гостиной профессора Блоха люди не обращали внимания на жару. Они ждали. Профессор Блох пообещал им, как он сам выразился, “встречу с моим замечательным старым другом”, Леонардом Бернстайном.

В те дни, — а дело было в конце 60-х, — достаточно было только произнести это имя, и у любого знатока классической музыки замирало сердце. Популярность и слава Леонарда Бернстайна неудержимо росли. Он уже написал к тому времени “Вестсайдскую историю”, провел 939 концертов (больше, чем любой другой дирижер за всю историю классической музыки), являлся автором более 36 мировых премьер и был главным дирижером Нью-Йоркского Филармонического Оркестра.
Но не все из собравшихся в этот вечер в гостиной профессора Блоха ждали знаменитого гостя с таким замиранием сердца. Двое молодых людей, одетые, несмотря на жару, в черные костюмы и черные шляпы, понимали чувства собравшихся, но их больше беспокоила другая мысль: если еще через 15 минут этот “замечательный старый друг” не появится, зайдет солнце, и они упустят возможность исполнить заповедь тфиллин с еще одним евреем.
Звали молодых людей Шмуэль Шприцер и Хаим Джейкобс. Каждому из них к тому времени только-только исполнилось 20. Они были студентами любавичской йешивы и посланниками так называемого “Еврейского Корпуса Мира”. Этот Корпус был учрежден в 1950 г. Любавичским Ребе Менахем-Менделом Шнеерсоном и занимался тем, что отправлял посланников, по двое, в каждый штат нести свет Торы и заповедей американским евреям, большинство из которых в погоне за счастьем почти полностью растворились в свободном американском обществе. Так Шмуэль Шприцер и Хаим Джейкобс оказались на другом побережье Соединенных Штатов Америки, за много тысяч километров от Нью-Йорка, от “770” и от Ребе, в Портланде (шт. Орегон), в доме профессора Блоха, музыковеда и композитора, который не так давно открыл для себя новый мир – мир подлинной еврейской музыки, мир хасидских нигуним. Познакомившись с молодыми людьми, профессор, очарованный их рассказами о хасидских фарбренгенах, попросил их провести нечто подобное у себя дома для своих еврейских коллег. Разумеется, профессор не мог не пригласить на это мероприятие своего друга – знаменитого Леонарда Бернстайна.

Летом в Орегоне солнце садится поздно. Около восьми часов вечера молодые люди предложили мужчинам надеть тфиллин. Никто не отказал. Трудно, однако, было не заметить, как все собравшиеся то и дело поглядывали на дверь.
“Если бы мы находились в “Севен Севенти”, — вспоминал потом Шмуэль Шприцер, — я был бы уверен, что все ждут, когда войдет Ребе…”
В тот самый момент, когда Шмуэль Шприцер закончил объяснять гостям, как важно для еврея каждый будний день исполнять заповедь тфиллин, послышались шаги. В гостиной наступила полная тишина. Профессор поспешил к двери, и в дом вошел высокий, красивый человек.

“Я посмотрел на часы, — рассказывал Шмуэль Шприцер, — и увидел, что до захода солнца осталось не так уж много времени. Сидевшие в гостиной мужчины уже согласились надеть тфиллин, поэтому все свои мысли я сосредоточил на том, как уговорить исполнить эту заповедь только что вошедшего гостя…”

…“Шалом, — протянул Шмуэль вошедшему руку, — меня зовут Шмуэль Шприцер. Это мой друг – Хаим Джейкобс. А вы?..” Шмуэль сделал паузу. Новый гость слегка улыбнулся: “Леонард Бернстайн”. “Очень приятно, господин Бернстайн, — ответил Шмуэль. — Мы бы хотели, чтобы вы сейчас исполнили заповедь тфиллин. Дело в том, что до захода солнца осталось не так уж много времени. Я вам помогу”. “Вы бы хотели?.. — удивленно посмотрел Леонард Бернстайн на нахального молодого человека. — Но хочу ли я?!”

“…Тогда я сказал самому себе, — рассказывал Шмуэль, — что если еврей отказывается исполнить эту заповедь, надо сделать все возможное, чтобы он ее исполнил. Для этого, в первую очередь, нужно выяснить, какие у него в жизни интересы, и действовать согласно обстоятельствам”.

…Шмуэль вежливо поинтересовался, чем занимается господин Бернстайн. “Руковожу оркестром, — ответил тот, — и заодно пишу музыку. Вам что-нибудь говорит это слово?..” Шмуэль, не обратив внимания на колкость, ответил, что он очень любит музыку и даже поет сам. “Поющий хасид? — удивленно вскинул брови Бернстайн. — Это любопытно. Может быть, споете что-нибудь?” “Я не пою соло, — ответил Шмуэль и повернулся к профессору Блоху. – Прошу прощения, господин профессор, вас не затруднит поставить одну из принесенных мною записей?..” Профессор с радостью согласился. Шмуэль, просмотрев записи, выбрал нигун «Шамиль»…

“…Три недели мы с Хаимом находились в Портланде, — рассказывал Шмуэль Шприцер. – Мы не только беседовали с людьми, но также занимались распространением еврейских книг и прочих материалов, связанных с еврейской историей и культурой. Я всегда носил с собой записи своих любимых хасидских мелодий. Этими мелодиями я, собственно, и очаровал профессора Блоха…
…Почему я выбрал именно нигун «Шамиль»?.. Еще мальчиком я слышал историю о том, как записывали эту мелодию. Музыкант, исполняющий партию скрипки, не был евреем. В те дни в Америке было не так уж много хороших еврейских музыкантов. Так вот, когда он играл эту мелодию, с ним стало происходить что-то удивительное. Он побледнел, на лбу выступили крупные капли пота. Пот заливал ему брови, лицо, даже руки. Глаза его были закрыты. Похоже, он никогда в жизни не играл так, как играл сейчас. Как мне рассказывали, он потом признался, что, играя эту мелодию, чувствовал ее необычайную силу и мощь… Вот, я и решил: если уж нееврей настолько глубоко проникся этой музыкой, что тогда говорить о еврее, тем более – музыканте!..”

…Пока Шмуэль Шприцер перебирал записи, Леонард Бернстайн беседовал с остальными гостями. “Вы знаете, — задумчиво произнес он, — будучи евреем, я ношу в своей душе очень много музыки”. “Еврейской?” — спросил кто-то. “И еврейской тоже, — ответил Бернстайн. — У меня глубокие корни. И все они разные. Могу лишь надеяться, что из всего этого сложится что-то такое, что можно будет назвать универсальным…”
“И все же, — помолчав несколько секунд, вздохнул Бернстайн, — хорошо было бы услышать, как кто-нибудь когда-нибудь начнет насвистывать что-то мое, только мое, хотя бы один раз…” “Что ж, господин Бернстайн, — заметил Шмуэль Шприцер, — вы пришли как раз вовремя”. “Почему вы так думаете, рабби?” “Потому что каждый ваш вздох слышен на небесах, — ответил Шмуэль, — каждый вздох. Так когда-то сто лет назад на небесах были услышаны вздохи и стоны Шамиля”. Бернстайн наморщил лоб: “Шамиль… Шамиль… Кто это?” “Вы сейчас это услышите, — улыбнулся Шмуэль, — думаю, у вас с ним много общего”. “Он дирижер?” – спросил Бернстайн. “В какой-то степени”, — ответил Шмуэль, жестом попросил тишины, и в гостиной негромко зазвучала скрипка…

…Много лет тому назад, с 1817 по 1864 г.г., в дни правления царей Александра I, Николая I и Александра II русские войска развязали жестокую войну против Чечни и Дагестана. Борьбой кавказских горцев руководил Шамиль. Летом 1859 г. русские войска окружили аул Гуниб, где заперся Шамиль и четыреста верных ему людей, пригрозили немедленным штурмом, и тот вынужден был сдаться. Шамиля отправили в Петербург, а оттуда – в ссылку, в Калугу. Вдали от родины, вдали от своего народа Шамилю только и оставалось, что размышлять о былой свободе и оплакивать свое изгнание. Одна лишь мысль утешала его: когда-нибудь он обязательно вырвется отсюда, вернется к своему народу и снова обретет славу и величие…

…В 5718 (1958) г., во время праздника Симхас-Тора, Любавичский Ребе Менахем-Мендел Шнеерсон запел нигун. Мелодия была трогательной и красивой. Закончив петь, Ребе рассказал историю о Шамиле и объяснил, что мысли о былом величии, стремлении к свободе и надежда на скорое освобождение из тюрьмы, — все это отражает концепцию нисхождения души в наш физический мир. Спетый Ребе нигун получил название “Шамиль”…

“…Я никогда еще не видел, чтобы так слушали музыку, — рассказывал Шмуэль Шприцер. — Бернстайн слился с мелодией в единое целое. Он жил ею. Казалось, что он превратился в этот миг в Шамиля. Он почти плакал…”
Когда мелодия закончилась, Бернстайн открыл глаза и произнес: “Я влюблен в эту мелодию! Я влюблен в эту мелодию!..” Он немного помолчал и затем снова заговорил: “Я чувствую, что неразрывно с ней связан. Я чувствую, но не могу это объяснить!..” “Я помогу вам объяснить, — сказал Шмуэль, — но для начала давайте все-таки закончим с тфиллин.” “Подождите, – остановил его Бернстайн. – Я хочу знать одну вещь. У вас столько записей. Почему вы выбрали именно эту?” Шмуэль Шприцер пожал плечами и ответил: “Почему? Потому что я люблю ее. И я подумал, что вы тоже должны ее послушать”. “Вы чувствуете музыку, — сказал Бернстайн. — Если вы пообещаете мне, что будете заниматься музыкой, я надену ваши тфиллин!..” “Согласен!” — улыбнулся Шмуэль…
…И в этот летний вечер 1969 года в доме профессора Блоха музыкант, дирижер, композитор с мировым именем Леонард Бернстайн в присутствии притихших поклонников впервые в своей жизни надел тфиллин.

“…Да, я согласился, — рассказывал Шмуэль, — но я ни в коем случае не обманывал. Ведь каждый хасид считает музыку частью своей жизни. Весело ему или грустно, он всегда поет!..”

…Зашло солнце. Во время фарбренгена Шмуэль Шприцер и Хаим Джейкобс рассказывали о Б-ге, о Торе, о заповедях. Леонард Бернстайн внимательно слушал, задавал вопросы, иногда спорил. Как продолжение затронутой темы, Шмуэль Шприцер подробно объяснил Леонарду Бернстайну глубокое значение услышанной им сегодня мелодии.
…Пребывая у Престола Славы, объяснял он, душа, святая и чистая по своей сути, ничего общего не имеет с грубой материальностью земного мира. Но такова воля Творца: душа, которая является “частицей Самого Б-га Свыше”, вынуждена спуститься в этот мир, в физическое тело. И хотя здесь душу окружают все соблазны и радости земного мира, которые были ей прежде недоступны, все же она чувствует себя в изгнании – вдали от своего источника, вдали от Всевышнего. Ради чего все это? Ради исполнения Б-жественной миссии, с которой душа обязана справиться, а именно: очистить и возвысить физическое тело, побуждая его исполнять Тору и заповеди и наполнять мир Б-жественным светом. Когда душа справляется с порученным заданием, все временные боли и страдания, которые неизбежны в процессе спуска души, и которыми наполнена ее жизнь в этом мире, не только оправдывают себя, но и блекнут в сравнении с великой наградой и вечным блаженством, которых душа удостаивается в Мире Грядущем…
…Прошло около часа. Леонард Бернстайн, извинившись, сказал, что должен идти. Прежде, чем покинуть дом профессора Блоха, дирижер повернулся к Шмуэлю Шприцеру. “Рабби, — сказал он, — я хотел бы встретиться с вами еще раз. Когда вернетесь в Нью-Йорк, обязательно приезжайте на Радио Сити”. Шмуэль Шприцер поблагодарил Бернстайна за приглашение и пообещал приехать, хотя понятия не имел, что это за Радио Сити, и где оно в Нью-Йорке находится…

Шмуэлю Шприцеру больше не довелось встретиться с Леонардом Бернстайном.
Вернувшись через несколько недель в Нью-Йорк, он, конечно же, принялся разыскивать Радио Сити. Вскоре он узнал, что Радио Сити находится в Манхеттене, и чтобы туда попасть, нужно купить билет. И в тот вечер, когда Шмуэль решил ехать, он узнал, что на Радио Сити не попадет. Билет на концерт Леонарда Бернстайна стоил двадцать долларов. В те дни таких денег у студента йешивы не было и быть не могло…

Прошли годы. Однажды Леонард Бернстайн приехал в Бостон. Получилось так, что ему снова предложили надеть тфиллин. Сейчас это сделал любавичский раввин, который тоже по каким-то делам находился в Бостоне. На этот раз Бернстайн не спорил. Раввин, помогая ему надевать тфиллин, улыбнулся и спросил: “Должно быть, впервые для вас, а?” “Нет, — печально вздохнув, ответил дирижер, — не впервые. Я уже делал это один раз, в Портланде…” Голос его дрогнул, и он повторил: “В Портланде… Один человек тогда помог мне найти мою мелодию…” “Что вы имеете в виду?” — спросил раввин. “Это было десять лет назад, — ответил Бернстайн, — в доме моего самого близкого друга. Вы называете это фарбренген. Тогда я впервые услышал песню Шамиля”. Раввин удивленно посмотрел на Бернстайна: “Нигун “Шамиль?..” “…Вы называете это фарбренген, — продолжал Леонард Бернстайн, — я называю это иначе. Но это не важно. Тогда, рабби, я впервые в жизни надел эти тфиллин… Хотите знать, почему я это сделал?..” Леонард Бернстайн помолчал несколько секунд и произнес: “В тот вечер я впервые в жизни услышал зов из глубин времен. Я услышал Шамиля. Я услышал себя. Я услышал собственную душу!..”

Перев. с англ. — Э. Элкин

Источник: http://fonarschik.blogspot.com/2010/08/blog-post_22.html

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>